Ганс Эренберг

Дорогой собрат о Господе нашем Иисусе Христе, профессор Ehrenberg! Ваше братское письмо является для меня одним из отрадных симптомов растущего во всем христианском мире стремления к единению, которое невозможно без взаимного познания и понимания. Это есть, конечно, дело нелегкое. Оно требует от участников, с одной стороны, личной церковной твердости, потому что не для любезностей или компромиссов должны вестись такие разговоры, но ради познания неумолимой и непреклонной истины, но, с другой стороны, для этого требуется и особая духовная гибкость и, я бы сказал, известная культура не только ума, но и сердца. Наша встреча с вами произошла на доброй почве: Вы являетесь носителем нужной и важной миссии – ознакомления протестантского мира с русской религиозной мыслью через издание сборников «Das Oestliche Christentum» и через другие Ваши подобные замыслы. Бог делает дела Свои через скудельные сосуды, но и сейчас можно видеть, насколько смысл этого сближения и духовных встреч, которые ныне совершаются, превышает нашу личную малость и имеет прямо церковно-историческое значение. И для этого дела нужно много терпения и любви, той любви, которая «все покрывает, всему верит, всего надеется... не радуется неправде, но радуется истине» ( 1Кор.13:6–7 ), коротко сказать, любви церковной, которая возможна и в отношении к тем, кто не принадлежит к Церкви, по крайней мере, видимой и видимо. В ответ на Ваши вопросы я выскажу лишь несколько своих мыслей, притом афористически. В общем и целом фактически Вы правы: библеизм, особая насыщенность Библией , жизнь в ней, есть свойство – готов сказать, даже преимущество – протестантского мира, в равной мере как англосаксонского, так и германского. Одна из причин этому в том, что вне библеизма у протестантизма ничего уже не остается такого, что он мог бы считать своим и что не разлагалось бы у всех на глазах от едких кислот «протеста» и критики (я уже не буду касаться вопроса, в какой мере правомерно и само это принятие Библии , и вне Церкви не разлагается ли она сама). Православию же, Вы также правы, библеизм quand même (все-таки (фр.) – Прим. ред. ) несвойственен, ибо оно и вообще не есть религия книги, но некоего непрерывного тайно- и священнодействия. В нее входит и Библия, но не как книга, а как факт мистериального опыта: Библия – преимущественно Евангелие и Новый Завет, менее – Ветхий, – суть части богослужения, которое есть богодейство; и здесь есть больше, чем чтение, но само читаемое событие. Евангелие не только читается, но живет, происходит в Церкви. Этим, несомненно, полагается граница чистому библеизму непреходимая. Но, конечно, Библия остается и как книга, поскольку она входит в общий состав Предания; наряду со многим другим: богослужебными текстами, святоотеческой письменностью, хотя, разумеется, она царит и должна царить над ними, как Слово Божие по преимуществу. Правда, в жизни библеизм в Православии осуществляется недостаточно просто в силу малой церковной культурности православных. Однако у святых подвижников и даже просто благочестивых клириков и мирян (в этом отношении между ними нет отличия) Вы встретите глубокое знание и проникновение в Библию. Однако же Православие так богато, многомотивно и сложно, что, вообще говоря, человеческих сил хватает на него менее, нежели на простой и однострунный, но в простоте своей честный и верный протестантизм с его библеизмом. «Дары различны... и служения различны» ( 1Кор.12:4–5 . – Прим. ред.). И растерявшим многие церковные дары Бог дал одно духовное сокровище – любовь к Слову Божию, и я должен без колебания и с радостью любви церковной признать, что в этой любви к Слову Божию – помимо всей той односторонности и предвзятости, которые родились из «протеста», – протестантизм церковен, и готов сказать, православен, и от него может учиться и фактически учится и Православие, конечно, не как Церковь вселенская, но в исторических путях своих. В библеизме заключается мировое церковное значение протестантизма. Однако это однажды уже сделано в истории, и всякое новое повторение только умножает церковные яды протестантизма и является порождением глубочайшей духовной реакции. Таково отношение Православия к протестантской («евангелической») миссии среди православных, которые рассматриваются при этом в качестве язычников. Исторически реформация имела не только известное оправдание, но даже и обоснование в крайностях папизма: яды реформации, «протест», – это изнанка католицизма, реформаторы спасали христианскую свободу от рабства, хотя – увы! – дорогой, чрезмерной ценой. Но теперь реформации надо самой избавляться от протестантизма возвращением в Церковь, с обретенными и утвержденными своими ценностями, но не продолжать разрушение Церкви. 44 Все свои подлинные ценности протестантизм мог бы найти в Православии и здесь сохранить и утвердить свой библеизм. Это был бы новый спектр в плероме Православия, а «пиетизм» в целях личного благочестия упразднился бы за ненадобностью, заменившись просто церковностью. Что же касается русского протестантизма, или штуднизма, 45 то мы рассматриваем его как движение не столько библейское, сколько антицерковное. Острая ненависть к Церкви, которая даже не почитается за христианство, воодушевляет этих ослепленных людей. Это не библеизм, но протестантизм в самом худом смысле. Я не отрицаю человеческих добродетелей, известной религиозной приподнятости и возбужденности сектантов, того, что вы в них называете «пиетизмом», но то в действительности является часто экзальтацией, часто же ложным воодушевлением, «прелестью». Библеизм есть лишь внешнее обличие, я бы сказал, форма, орудие и предлог для церквененавистничества. В таком виде штундизм – даже не христианство, каковым все же не переставала быть реформация, это другая религия, которая рядом переходных форм сближается с еще более рационалистическими сектами и переходит просто в человеколюбие и социализм. Не библеизм, но нечувствие Таинств и нечестие к Богоматери их воодушевляет. Библия в таких руках становится – страшно сказать – мертвою и мертвящею, «ибо буква убивает, дух животворит» ( 2Кор.3:6 . – Прим. ред.). Штундисты в большинстве случаев знают Библию лучше, чем даже профессиональные богословы, но знают ее мертвым, фарисейским знанием, без внутреннего понимания. Обычно у сектантов нет той общей духовной культуры, которая есть minimum для протестантского библеизма, но в то же время есть кичливость мнимой простоты, которую они приравнивают первохристианству. Здесь есть прямая аналогия с пролетарским классовым надмением. Штундизм есть порождение человеческой гордости, и невыносимым фарисейством веет от вождей его. Таково мое прямое и искреннее слово о штундизме. Я, разумеется, не буду отрицать бесчисленных грехов и слабостей исторических представителей Православия, но это никогда не должно быть основанием для церковной самодельщины и хулы на Церковь, Богоматерь, святых, Таинства. Библеизм в руках штунды антицерковен, и не только в том смысле, что Библия здесь изъемлется из церковного контекста, но и прямо противополагается всему Преданию Церкви. И в этом смысле, повторяю, протестантская миссия враждебна Церкви. Протестантизм должен не распространяться как протестантизм, но изживать себя. Лишь в среде неверных, где он приносит Слово Божие, он зажигает в сердцах свет боговедения. В Православии есть достаточно места для библеизма, ему нужен свой библеизм, оно может на почве его братски сближаться с протестантским миром, но лишь настолько, насколько это есть подлинный библеизм, но не протестантизм под предлогом библеизма. Штундизм же есть именно протестантизм и лишь вследствие того и для того – библеизм. Индивидуально это может быть иначе, но в целом, вероучительно, это так. Потому, между прочим, из штундизма обычно нет возврата к Церкви, душа до такой степени вывихивается, что нарушается весь ее строй. Поэтому тот библеизм, который приносится русским протестантизмом, не идет ни на какую службу Церкви, и «евангелическое» христианство есть даже и не реформация, которая не нужна и неуместна в Православии, но только протестантизм как выявление церковного разложения, усиленного бедствиями Русской Церкви. Известному типу русской души свойственно соединение вовсе неправославного рационализма и при этом горделивого упрямства, на почве чего и развивается штундизм. Пример – Толстой, и в этом смысле Толстой народен, но и духовно бесплоден. Подобная «евангелизация» России приносит глубокий вред всему христианскому миру – это исторический протестантизм должен, наконец, понять. Православный же библеизм, тот, которого не видят и не знают со стороны, в своем чистом виде растворен со всей жизнью Церкви, с богослужением, кругом церковным, иконографией, даже бытом. Православная жизнь сама есть живая Библия. И тем не менее я готов признать, не видя в том противоречия, что мы, православные, – не Православие, но именно православные, – нуждаемся в том, чтобы больше знать и любить Библию, и это есть для нас дело церковного разума и требование возраста (хотя в этом нисколько не помогает и не содействует штунда). Польза и влияние исторического протестантства здесь может быть – и даже есть – иная, скорее, научно-просветительная, и лишь через это религиозная, нежели прямо миссионерствующая. Мы примем от вас Библию в критическом и общедоступном издании, с разными научными комментариями, но отвергнем всякую «евангелизацию», отторгающую от Церкви, как некогда протестантизм оторвал от Католической церкви реформацию. В этом отношении к протестантизму Православие и католичество не различаются. Народ в Церкви или народ церковный? Боюсь, что в самой постановке этого вопроса борются, с одной стороны, католичество, которое, как диалектический момент, и доселе не преодолено протестантизмом, а с другой – «новейшая «демократия». Мы имеем Хомякова с его учением, которое есть существенно православное, о народе церковном как Теле Церкви, хранящем истину. Иерархия у нас иногда впадает в католическое преувеличение своего значения, устанавливающее в Православии чисто католическое разделение на Церковь учащую и повинующуюся. Но Православие содержит высокое, хотя может быть недостаточно выявленное учение о значении мирян в Церкви в единении с пастырями, под водительством епископата. Но миряне не есть лишь объект пассивной покорности. В бурные и трудные времена народ церковный выносит на своих плечах бремя церковного водительства, так это есть теперь в России в борьбе с живоцерковством, и так это – потенциально – есть всегда. Разумеется, народ церковный может заболевать и часто болеет демократией, также как клир – католическим клерикализмом. Но православная норма, имманентная природе Церкви, есть именно церковный народ, пасомый, но не ведомый пастырями. Я всегда опасаюсь народничества в Церкви, которым вообще болеет наша интеллигенция, но которым болеет и протестантизм, не изживший еще оппозиции католическому учению. Вернее сказать, что в Церкви нет народа, но есть миряне и пастыри, и осуществлять фактически внутренне данную и заданную Православием норму есть всегда творческая задача. Дух Православия есть не рабство, а свобода сынов Божиих. И здесь опять протестантство может погрузиться в лоно Православия своим церковным народолюбием, поскольку оно не становится анти-иерархизмом, разрушающим Церковь, то есть не иссыхает в песках «протеста». Вот те немногие и предварительные мысли, которые мне хочется высказать не столько в ответ, сколько по поводу Вашего письма. Преданный Вам прот. С.Булгаков Это движение уже начинается, и одним из отрадных симптомов является издание «Una Sancta» (Единая Святая (лат.) – Прим. ред). Штундизм (от нем. Stunde – час; время для религиозных чтений у немецких колонистов) – сектантское течение среди русских и украинских крестьян во 2-й пол. XIXв., возникшее под влиянием протестантизма, элементы которого сочетало с вероучениями духовных христиан. Позднее слилось с баптизмом. – Прим. ред