Письмо 155, к Македонию

См. также: О метафизике блаженной жизни в философской мысли Августина А.А. Тащиан Августин-епископ, служитель Христа и его дома, приветствует в Господе своего любезного сына Македония 1 . Хоть я в себе не нахожу мудрости, приписываемой мне тобой, я все же благодарю тебя (и еще больше должен) за столь искреннюю благосклонность ко мне. Меня радует, что мой ученый труд понравился столь великому мужу 1 . Но еще сильнее радует то, что, как я заметил, твой дух охвачен любовью к вечности и истине, а также к тому божественному и небесному граду, чей правитель Христос, и в коем одном суждено жить вечно и блаженно, если здесь жить праведно и благочестиво. Я вижу, как твой дух приближается к нему, и ценю его стремление в него проникнуть. Оттуда и происходит истинная дружба, не измеряемая временной выгодой, но оцениваемая безвозмездной любовью. Нельзя быть поистине другом человеку, не будучи сначала другом истине. А быть им можно не иначе, как бескорыстно. 2 . Об этом много говорили и философы, но у них не найти истинного благочестия – подлинного культа истинного Бога, из которого до́лжно выводить все правила праведной жизни. Ведь они, как я мыслю, желали сами себе создать блаженную жизнь, полагая, что ее нужно производить, а не получать, хотя только Бог ее податель. Ибо лишь Тот делает человека блаженным, Кто его создал. Это Он дарует великие блага Своего творения как благим, так и злым, дабы они были, были людьми, обладали чувствами, полнились силами и изобиловали средствами. Он отдаст Себя благим, дабы они были блаженными, ибо их благость – тоже Его дар. Те же, что в сей тяжкой жизни, в смертных членах, под бременем тленной плоти, возжелали быть авторами и как бы создателями своей блаженной жизни, словно домогаясь и удерживая ее собственными добродетелями, менее всего сумели изведать Бога, противящегося их гордыне, ибо они искали и вдохновлялись не в том источнике добродетелей. Поэтому они впали в нелепейшее заблуждение: хотя они уверяют, что мудрец остается блаженным даже в быке Фалариса 2 , они вынуждены признавать, что порой следует избегать блаженной жизни. Ибо они уступают усилившимся телесным бедам и считают, что в труднейших тяготах нужно отступать от этой жизни. И я не хочу говорить здесь о том, что нельзя невинному человеку убивать себя, ибо этого не должен делать даже виновный. Я об этом много сказал в первой 3 из тех трех книг, что ты любезно и тщательно прочел. Но если трезво подумать и судить без гордыни, о какой блаженной жизни идет речь, когда мудрец, держась ее, не рад ей, а вынужден отвергать ее, накладывая на себя руки?! 3 . Как ты знаешь, у Цицерона в последней части пятой книги «Тускуланских бесед» есть место, достойное внимание в связи с этой темой 4 . Когда он говорил о телесной слепоте и утверждал, что мудрец может быть блаженным, даже будучи слепым, он назвал многое, что радует через слух. И так же, если б он был глух, то приносящее радость передалось бы зрением. Но если бы такой человек лишился обоих чувств и стал слепым и глухим, то Цицерон тогда бы не осмелился отстаивать свое мнение и назвать его блаженным. А ведь он также добавил тяжелейшие телесные муки, которые, если бы и не убили его, то послужили бы причиной того, чтобы он убил себя сам и, освобожденный своей добродетелью, вошел в гавань бесчувствия 5 . Значит, мудрец так уступает и подчиняется ужасным несчастиям, что вынужден из-за них совершить самоубийство. И кого бы он пожалел, чтобы избавиться от этих зол, если он не жалеет себя самого? Мудрец-то, конечно же, всегда блажен и, конечно же, не может по причине какого-либо бедствия утратить блаженную жизнь, утвержденную в его власти. Но в слепоте и глухоте, а также в диких телесных муках он или теряет блаженную жизнь, или выходит, что если она еще есть в этих скорбях, то по этим мыслям ученых мужей блаженная жизнь иногда такова, что вынести ее мудрец не может. Или, что нелепо, она такова, что мудрец должен ее не выносить, но избегать, прекращать, оставлять и лишать себя ее с помощью меча, или яда, или другой добровольной смерти. Так что он никак не мог бы пребывать в гавани бесчувствия, как полагали эпикурейцы и другие, разделявшие подобную глупость; или же он блажен потому, что освобожден от такой блаженной жизни, словно от какой-то чумы. О безмерное самохвальство гордыни! Если блаженная жизнь состоит в телесных муках, почему бы мудрецу не оставаться в ней и не наслаждаться? Если же она жалка, то что же, скажи мне, как не спесь, удерживает его от признания, от того, чтобы молить Бога, просить Его справедливого и милостивого, могущего отвратить или укротить бедствия этой жизни, или же вооружить твердостью их переносить, или вовсе освободить от них, а после даровать поистине блаженную жизнь, куда не может быть допущено никакое зло и где никогда не может быть утрачено высшее благо. 4 . Награда благочестивых такова, что в надежде обрести ее мы ведем нашу временную и смертную жизнь, не столько радуясь, сколько терпя. Мы стойко переносим ее бедствия по доброй воле и с Божьей милостью, довольствуясь Божьим обещанием вечных благ Своим верным и нашим исполненным надежды ожиданием. К тому увещевает нас Павел: «Утешайтесь надеждою, в скорби будьте терпеливы» 6 . Как мы должны терпеть, он показывает, произнося «утешайтесь надеждою». К этой надежде я и побуждаю через Иисуса Христа Господа нашего. Ибо Сам Бог-наставник при скрытом величии Своей божественности и видимой немощи плоти не только научил словами прорицания, но и укрепил примером Своего страдания и воскресения. Так, в одном апостол показал, что мы должны терпеть, а в другом – на что надеяться. Те [философы] также заслужили бы Его милость, если бы не пытались, возносясь и раздуваясь от гордыни, тщетно создавать себе ту блаженную жизнь, которая, как было подлинно обещано лишь Богом, будет дарована Его почитателям после этой жизни. А потому разумнее другое положение того же Цицерона: «Ведь эта жизнь есть некая смерть, и, если угодно, я мог бы быть ее плакальщиком» 7 . Но как же можно утверждать ее в качестве блаженной, если правильно ее оплакивать? И разве потому, что ее правильно оплакивать, не доказано, что она жалка? Итак, прошу тебя, благой муж, приучись пока быть блаженным в надежде, чтобы быть таким в действительности, когда награда вечного счастья будет платой за неизменное благочестие. 5 . Если мое длинное письмо тягостно, то «сам заварил ты» 8 , назвав меня мудрецом. Я и посмел все это говорить, дабы показать тебе мудрость не такой, какова она для меня, но такой, какой она должна быть. В сем веке она – истинный культ истинного Бога, дабы в будущем быть достоверным и цельным плодом. Здесь она – неизменное благочестие, там же – вечное счастье. Если я что имею от этой одной истинной мудрости, я принял от Бога, а не предпринял от себя. И его во мне, как я, веря, уповаю, усовершит Тот, от Кого, как я смиренно радуюсь, оно начало быть. Я не сомневаюсь в том, чего Он еще не дал, и благодарен за то, что Он уже дал. Ибо если я в чем-то достоин похвалы, то не своим врожденным умом или заслугою, а Его благодатью. Ведь самые проницательные и превосходные умы впадали в тем большие заблуждения, чем более самонадеянно поспешали как бы своими силами вместо того, чтобы, умоляя и исполняясь доверия, просить Бога показать им путь. Каковы же заслуги каких бы то ни было людей, если Он, пришедший не с причитающимся возмездием, но с безвозмездной благодатью, обрел всех грешников, будучи один свободным от греха освободителем. 6 . Раз уж нас радует истинная добродетель, скажем Ему, что мы читаем в Его Писании: «Возлюблю Тебя, Господи, добродетель моя» 9 . И если мы желаем быть поистине блаженными (чего не можем не желать), с преданным сердцем будем держаться того, чему научились мы в том же Писании: «Блажен муж, для которого имя Господа – надежда его и который не оглядывается на суесловие и безумные враки» 10 . Силой какого же суесловия, какого безумия, какой лжи может смертный человек, ведущий тяжкую жизнь с изменчивыми духом и плотью, обремененный столькими грехами, подвластный стольким искушениям, подчиненный стольким расстройствам, обреченный на вполне справедливое наказание, полагаться на себя самого, дабы стать блаженным, когда даже то, что у него есть в его преимуществе по достоинству его природы, т е. ум и сознание, он не способен высвободить из заблуждений, если только Бог, свет умов, не поможет ему? Итак, прошу тебя, отбрось суесловие и безумные враки ложных философов, ибо не будет в нас ни добродетели, если только не содействует Тот, Кто нас поддерживает; ни блаженства, если не содействует Тот, Кем мы наслаждаемся, и благодатью бессмертия и непорочности не поглотит все изменчивое и тленное в нас, что само по себе есть немощное и некая материя бедствий. 7 . Коль уж я знаю тебя как государственного человека, посмотри, как явствует из Писания, что у блаженства человека и государства один источник. В Писании некто, исполненный Святого Духа, молясь, говорит: «Избавь меня от руки чуждых сынов, чьи уста суесловны, и чья десница – десница неправедности. Их сыны словно новая поросль в ее молодости. Дочери их сложены и украшены, как храм. Их кладовые так полны, что отрыгивают содержимое. Овцы их плодовиты и преумножаются. Их волы тучны. Нет пролома в оградах, нет пропажи и шума на их улицах. Они назвали блаженным народ, у которого все это есть. Блажен же народ, чей Господь – Бог его» 11 . 8 . Смотри: по увеличению земного счастья называют народ блаженным лишь чуждые сыны, каковые не принадлежат к возрождению, которым мы сделаемся сынами Божьими. Молящий просит избавить его от их руки, дабы не быть завлеченным в их мнения и нечестивые грехи. Ибо, сказав об их суесловии, он еще упомянул, что «они назвали блаженным народ, у которого все это есть», в чем и состоит счастье, искомое любителями сего мира. И он говорит «чья десница – десница неправедности», т. к. они положили наперед то, что должно было быть положено после, как правое предпочитается левому. Ведь, даже обладая этими благами, не следует полагать в них блаженную жизнь: они должны быть подчиненными, а не главными; ведомыми, а не ведущими. И если бы мы спросили молящегося о том, чтобы его избавили и отделили от чуждых сынов, назвавших «блаженным народ, у которого все это есть»: «Ну, а сам как думаешь? Какой народ называешь блаженным?», разве он сказал бы: «Блажен народ, чья добродетель – в его душе». Если б он так сказал, он хотя бы и отделил этот народ от утверждавшего блаженную жизнь в этом видимом телесном счастье, но пока еще не превзошел всякое суесловие и лживое безумие, ибо, как в другом месте учит Писание: «Проклят всякий полагающий свою надежду в человеке» 12 . Значит, и в себе ее нельзя полагать, ибо это – сам человек. Поэтому для того, чтобы превзойти пределы всякого суесловия и лживого безумия и полагать блаженную жизнь там, где она воистину есть, он говорит: «Блажен народ, чей Господь Бог его». 9 . Итак, ты видишь, откуда следует просить то, чего желают все ученые и неучи, хотя многие, заблуждаясь и гордясь, не знают, откуда просить и где получать. В одном божественном псалме порицаются сразу и те, и другие: и надеющиеся на свою добродетель, и кичащиеся изобилием своих богатств 13 , т. е. философы сего века и те, что ненавидят такую философию и называют блаженным народ, обладающий земным богатством. Поэтому мы от сотворившего нас Господа Бога нашего должны просить дар добродетели, чтобы преодолеть зло этой жизни, и блаженную жизнь, которой бы мы могли в ее вечности наслаждаться после этой жизни, так, чтобы и в добродетели и в награде за добродетель, как говорит апостол, хвалящийся хвалился о Господе 14 . Этого следует желать себе и государству, граждане которого мы есть. Ибо оно блаженно оттуда же, откуда и человек, ведь оно – не что иное, как единодушное множество людей. 10 . Поэтому если все твое благоразумие, с которым ты печешься о вещах человеческих, если все мужество, с которым ты не страшишься несправедливости с чьей-либо стороны; если вся воздержанность, которой ты удерживаешься от разложения, претерпеваемого в людской обыденности; если вся праведность, с которой ты справедливо судишь и даешь каждому свое; если все это трудится и тужится для того, чтобы телесно здравствовали те, кому ты этого желаешь; чтобы они в безопасности и защищенности от всякого посягательства имели сынов словно новую поросль в ее молодости, дочерей, украшенных, как храм, полные кладовые, отрыгивающие содержимое, плодовитых овец, тучных волов, и чтобы у них не было пролома в оградах, не было пропажи и шума на их улицах; то это так же не будет твоими истинными добродетелями, как и не будет все то блаженством. Здесь та моя сдержанность, каковую ты благосклонно хвалил в своем письме 15 , не должна мне помешать высказать истину. Если, говорю, твое какое бы то ни было руководство, обеспечиваемое упомянутыми мной добродетелями, имеет целью устроить так, чтобы люди не испытывали по плоти никакого вреда и муки, и ты не считаешь принадлежащим себе то, благодаря чему они приносят тот покой, что ты пытаешься сохранять, т.е. (выражаясь прямо) как ими чтится истинный Бог, в Ком всякий плод мирной жизни, то все эти старания ничуть не помогут тебе в достижении поистине блаженной жизни. 11 . Похоже, я говорю это с меньшей сдержанностью и немного позабыл обычную манеру моих возражений. Но если сдержанность – не что иное, как страх не понравиться, то я сдерживаюсь не из-за этого страха. Ибо если я буду более стеснен в увещевании о том, о чем я считаю спасительным увещевать себя самого, я страшусь, как бы сначала и по праву не разонравится Богу, а затем дружбе, которой ты меня почтил. Пусть я буду более сдержан, когда я возражаю тебе в защиту других. Когда же я возражаю в твою защиту, то я тем более свободен, чем более дружественен, ибо тем более дружественен, чем более верен. Впрочем, я не стал бы тебе этого говорить, если бы только не хотел быть сдержанным. Ибо если, как ты сам писал, сдержанность «у благих людей – самое действенное средство в овладении трудностями» 16 , то пусть она поможет мне в твою защиту перед самим же тобой, чтобы я мог наслаждаться тобой в Том, Кто открыл мне доступ и внушил доверие к тебе, в особенности потому, что то, что я советую (как я могу легко догадаться), уже в твоей душе, будучи поддержанным и подкрепленным многими божественными дарами. 12 . Если, осознавая, от Кого ты получил добродетели, и Кого благодаря, ты относишь их к Его культу даже на этом твоем мирском посту; если ты подчиненных твоей власти людей поднимаешь и приводишь к почитанию Его через пример своей религиозной жизни и путем ревностного попечения с помощью подбадривания или же устрашения; если в том, что твоим посредством они живут безмятежней, ты не стремишься ни к чему, кроме того, чтобы они в этом мире могли заслужить награду Того, с Кем они будут жить блаженно; то и те самые добродетели будут истинными, и через содействие Того, Чьей щедростью они дарованы, они будут так возрастать и совершенствоваться, что, несомненно, доведут тебя до жизни поистине блаженной, каковая не иначе, как вечная. В ней уже не нужно будет отличать благое от дурного, которого не будет; мужественно терпеть противное, ибо будет только любимое, и не будет того, что бы мы терпели; воздержанностью обуздывать влечение, ибо мы не будем чувствовать никаких побуждений; со справедливостью оказывать поддержку бедствующим, ибо не будет бедствующих и нуждающихся. Там будет одна добродетель, и она же будет как добродетелью, так и наградою за нее, о чем говорит в Писании любящий ее человек: «Мне благо прилепляться к Богу» 17 . Там это будет полная и вечная мудрость, и она же воистину блаженная жизнь. И это, разумеется, есть достижение вечного и высшего блага, прилепляться к которому в вечности есть предел нашего блага. Пусть же эта добродетель называется и благоразумием, ибо она предусмотрительно будет прилепляться к благу, которого не утратить; и мужеством, ибо она будет крепчайшим образом прилепляться к благу, от которого ее не отторгнуть; и воздержанностью, ибо она будет прилепляться к благу самым безупречным образом, от чего ее не извратить; и справедливостью, ибо она будет в высшей степени праведно прилепляться к благу, которому она заслуженно подчинена. 13 . Впрочем, и в этой жизни добродетель – не что иное, как любить то, что следует любить. Выбирать – дело благоразумия; не уступать никаким трудностям – дело мужества; соблазнам – воздержанности; гордыне – справедливости. Почему мы выбираем то, что любим в особенности, как не потому, что не находим ничего лучше? Это лучшее – Бог, и, если мы, любя нечто, предпочитаем это Ему или сравниваем с Ним, мы не умеем любить самих себя. Ибо для нас лучшим является то, насколько мы входим в Него, лучше Кого нет ничего. Входим же мы, не передвигая ногами, а любя. И Он будет наличным для нас тем больше, чем более чистой любовью мы сможем любить Того, к Кому стремимся (ибо Он не простирается и не заключается в телесном пространстве). Стало быть, к Нему, сущему повсюду и повсюду целиком, можно прийти не стопами, но нравами. Ведь о наших нравах мы обычно судим не по тому, что каждый о них знает, но по тому, что любит, так что благие или дурные нравы определяются благой или же дурной любовью. Из-за нашей искривленности мы удалены от прямого пути Бога, поэтому мы исправляемся, возлюбив прямой путь, так, чтобы, исправившись, мы смогли прилепиться к прямому. 14 . Значит, если мы, любя Его, уже умеем любить себя самих, постараемся, как сможем, сделать так, чтобы до Него дошли и те, кого мы любим, как себя самих. Ведь Христос, т.е. Истина, говорит, что весь закон и пророки заключены в этих двух заповедях: возлюбить Бога всем сердцем, всей душой, всем разумением, и возлюбить ближних своих, как себя самих 18 . Ясно, что ближним полагается человек не по родству крови, но по общности разума, которому все люди сопричастны. Ибо если уж денежные отношения делают нас соучастниками, то насколько же более общим является для нас природный разум (по закону рождения, а не ведения дел)! Поэтому и тот комик (т.к. яркие умы не обделены блистательностью истины) заставляет одного старика другому сказать: Неужто мало дела у тебя, Хремет? В чужое дело входишь! До тебя оно Не чуждо человеческое мне ничто 19 . Говорят, этой фразе аплодировал даже театр, весь полный глупцов и неучей. Ибо общность человеческих душ естественным образом настолько затрагивает умонастроение каждого, что нет в нем ни одного человека, который бы не чувствовал себя ближним к кому бы то ни было. 15 . Итак, по предписанной божественным законом любви человек должен любить Бога, себя самого и ближнего. Однако, даны не три заповеди, и сказано не «В этих трех…», а «в этих двух заповедях заключен весь закон и пророки», т.е. в любви к Богу всем сердцем, всей душой, всем разумением и в любви к ближнему, как к самому себе. Ясно, что нет никакой другой любви, какой бы каждый любил себя, кроме той, что любит Бога. Ибо следует сказать, что любящий себя иначе, пожалуй, себя ненавидит. Ведь он становится неправедным и лишается света справедливости, когда, отвратившись от лучшего и более превосходного блага и повернувшись от него к себе, обращается неизбежно к низшему и скудному. С ним происходит то, о чем подлинно сказано: «Любящий неправду ненавидит свою душу» 20 . Ибо, стало быть, лишь любя Бога, можно любить себя самого. Поэтому не было нужды в том, чтобы человеку как уже получившему заповедь любви к Богу еще предписывалось любить себя самого, раз, любя Бога, он любит себя. Значит, он и близкого должен любить, как себя самого, чтобы, зная, что «весь закон и пророки заключены в этих двух заповедях», он смог привести его к почитанию Бога, будь то через утешение милостью, ученое наставление, или же воспитание наказанием. 16 . Выбирающий по трезвому различению – благоразумен; не отклоняющийся от него из-за страдания – мужественен, из-за наслаждения – воздержан, а из-за гордыни – справедлив. Наделенные свыше этими добродетелями, через благодать Посредника Божия с Отцом и нами – человека Иисуса Христа 21 , через Кого мы после вражды неправедности примиряемся с Богом в Духе любви; итак, наделенные свыше этими добродетелями, мы и ныне ведем благую жизнь, а впоследствии нам в качестве награды за нее даруется жизнь блаженная, которая не может не быть вечной. Ибо здесь те же добродетели пребывают в совершении, а там они в совершенстве; здесь они – в труде, а там – в награде; здесь – в работе, а там – в окончании. Поэтому все благие и святые, подкрепляемые божественной поддержкой в каких бы то ни было бедствиях, называются блаженными в уповании на тот исход, с достижением которого они будут блаженными. Ведь если бы они всегда оставались в тех же бедствиях и ужасных муках, то при здравом рассудке никто бы не сомневался, что они с любыми добродетелями жалки. 17 . Итак, благочестие – истинный культ истинного Бога – на все полезно 22 . Оно отвращает или облегчает муки сей жизни и приводит к той жизни и спасению, где мы уже не будем страдать от дурного и будем наслаждаться вечным высшим благом. Как и себя самого, я побуждаю тебя со все большим совершенством добиваться благочестия и с величайшим упорством держаться его. Если бы ты уже не был его причастником и не считал, что твой временный пост должен служить ему, ты бы не сказал при вступлении в должность еретикам-донатистам, призывая их к единству и миру Христову: «Ради вас это делается, ради вас трудятся и священники в несокрушимой вере, и император Август, и мы, его судьи»; и многое другое, изложенное в твоем эдикте таким образом, чтобы явствовало, что и в земном облачении судьи ты немало думаешь о небесном государстве. Вот почему если я и пожелал дольше говорить с тобой об истинных добродетелях и поистине блаженной жизни, то молю не считать меня бременем для твоих дел, ибо я твердо надеюсь, что я не таков, ведь в тебе до такой степени великая и достойная похвалы душа, что ты, не оставляя прежних забот, с большей охотой и основательностью занялся бы и этими. Перевод с латинского языка и примечания А.А. Тащиана 23 . В ep. 154 Македоний сообщает, что прочел первые три книги ciu. Орудие казни, применявшееся тираном Акраганта Фаларисом (VI в. до Р. Х.). Теренций. Самоистязатель, 1, 1, 75–77. Пер. А.В. Артюшкова. Перевод выполнен по изданию: CSEL, 44, 430–47.